Дорн (в сторону). Ох уж эти писатели. Аще не вложу перста моего в язвы гвоздинные, не иму веры. А после вставит в роман. Шамраев. Борис Алексеевич, я с вами. Входят в правую дверь. Остальные ждут. Дорн наливает в стакан вина и пьет; Сорин, закрыв руками лицо, тихо плачет; Аркадина скорбно смежила веки; Маша стоит у окна; Полина Андреевна с тревогой смотрит на дочь. Медведенко (робко приближается к Маше). Машенька, я ведь понимаю. Но что ж теперь поделаешь. Ты только не сделай над собой чего-нибудь. Ведь ребенок, Машенька... Маша (не повернув головы, с ненавистью). Уйди, Медведенко! Моя жизнь кончена. Полина Андреевна. Не трогай ее. Ты уходи. Домой уходи. Так лучше будет. Машенька, вот выпей капель. Медведенко (отходит). Так ведь дождь. Мне простужаться нельзя. Возвращаются Шамраев и Тригорин. Первый выглядит деловитым и озабоченным. Второй явно потрясен. Покачнувшись, хватается рукой за дверной косяк. К Тригорину кидается Аркадина. Тригорин. Голова закружилась. Сейчас... сейчас пройдет. Аркадина. Тебе не нужно было туда ходить. Ну что он? Тригорин (вяло). Лежит на зеленом ковре. И всюду кровь... Шамраев (видит, что Дорн пьет вино, и тоже наливает себе). Да, судьба-индейка.